[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 - Александр Лиманский

— Первая цель: «Оазис-2». Десять часов хода. — Я повернулся к отсеку. — Сухпаи распределить по порциям на трое суток. Воду пить по глотку, не чаще раза в два часа. Кто захочет пожаловаться, пусть вспомнит, что у него есть кислород.

Никто не пожаловался.

Кот свернул карту, сунул её обратно за пазуху и сполз на скамью, закрыв глаза. Через минуту его дыхание выровнялось.

Спал он или притворялся, я не знал. Но маркер так и остался зажатым в здоровой руке, как зажимают оружие люди, которые привыкли просыпаться в местах, где оружие нужно раньше, чем мысли.

Восемь часов мы провели в железном брюхе «Мамонта», которое раскачивалось, гудело, скрежетало и воняло. Каньон «Ржавая Пасть» закончился часа через три, выплюнув БТР на пологий склон, заросший папоротниками высотой с человека. Потом были овраги. Потом низкий, густой лес, ветки которого скребли по броне с визгом, от которого сводило зубы. Потом болотистая равнина, где «Мамонт» проседал по ступицы и дизель выл, вытягивая двадцать тонн из чёрной жирной грязи, которая чавкала под колёсами и не хотела отпускать.

Фид не спал. Сменить его за рулём мог только Кот, а тот с одной рабочей рукой и состоянием, близким к каталепсии, за рулём БТР был опаснее любого болота. Фид пил какую-то химию из пластиковой ампулы, которую ему передал Док через открытый люк кабины, и вёл машину молча, ровно, с упорством человека, который привык не спать дольше, чем спать.

Кондиционер «Мамонта» сдался часу на пятом. Тропическая влажность, которую вентиляция засасывала снаружи через щели, мятые уплотнители и дыры от кислоты, заполнила отсек липким тёплым туманом, от которого одежда прилипала к телу, а кожа покрывалась плёнкой пота.

Лампы гудели. Монотонно, ровно, с частотой, которая через час превращалась из фонового шума в китайскую пытку, а через четыре становилась частью тебя, как собственное сердцебиение.

Шнурок забился под скамью в самом начале поездки и пролежал там все восемь часов, свернувшись клубком и накрыв морду хвостом. Время от времени он приоткрывал один глаз, смотрел на мир с выражением существа, которое искренне жалеет, что вылупилось из яйца, и закрывал глаз обратно. Когда «Мамонт» особенно сильно качнуло на болоте, Шнурок выпустил из горла звук, похожий на сдавленное кошачье мяуканье, и когти его задних лап проскрежетали по полу, вцепляясь в рифлёный настил. Потом качка прошла. Когти разжались. Хвост снова накрыл морду.

Я бросил ему половину крекера из сухпайка. Шнурок не пошевелился. Крекер лежал в пяти сантиметрах от его носа, и троодон смотрел на него одним глазом с таким оскорблённым видом, будто я предложил ему закусить картоном. Впрочем, вкус сухпайков «РКН» от картона отличался примерно так же, как тишина от молчания.

Через полчаса крекер всё-таки исчез. Я не видел, как именно, но подозревал, что Шнурок просто поглотил его, не меняя позы, одним молниеносным движением челюстей, которое было бы незаметно, если бы не тихий хруст.

Я его понимал. Во всех смыслах.

Джин не сидел без дела. Он нашёл где-то в хозяйственном ящике «Мамонта» рулон армированного скотча и тюбик герметика, и первые четыре часа молча, методично заклеивал щели в правом борту.

Кислота тварей разъела уплотнители амбразур до рыхлого крошева, и через щели тянуло сырым воздухом, от которого правый борт покрылся плёнкой конденсата. Джин работал точно. Отрезал полоски скотча одинаковой длины, промазывал герметиком край, прикладывал, разглаживал ладонью до полного прилегания.

Отрезал следующую. Промазывал. Прикладывал. Ни одного лишнего движения. Руки двигались с ритмичностью хорошо отлаженного механизма, и я подумал, что этот человек привык работать руками раньше, чем привык стрелять. Какое-то ремесло, техническое, точное, требующее терпения. Уже потом пришло оружие. Но руки помнили первое.

Когда он закончил, правый борт выглядел аккуратнее левого. Щели исчезли, конденсат перестал сочиться, и даже запах кислоты, который все восемь часов сочился в отсек сладковатой химической гарью, ослаб до едва заметного привкуса на языке.

Дюк сидел напротив, скрестив ручищи на груди, и наблюдал. Минут двадцать, как Джин превращает рваную дыру в аккуратный, герметичный шов. Потом хмыкнул. Уважительно, одним коротким выдохом через нос, каким большие мужчины отдают должное чужому мастерству, не тратя слов.

Джин не повернулся. Но я заметил, как на мгновение дрогнул уголок его губ.

Док перебирал свой рюкзак. Ампулы, перевязочные пакеты, одноразовые шприцы, пластиковые капсулы с маркировкой, которую я не мог прочитать с расстояния, но по цветовой кодировке узнавал армейский стандарт: красные — обезболивающее, синие — коагулянт, жёлтые — стимулятор, чёрные — «последнее средство», которое колют, когда колоть больше нечего и терять нечего тоже.

Потом он поднял голову и посмотрел на Алису.

Она сидела у левого борта, прислонившись к переборке. Руки сложены на коленях. Глаза закрыты. Но не спала. По тому, как чуть заметно подрагивали её пальцы на ткани брюк, по тому, как ровно и контролируемо она дышала, было видно, что она не спит, а прячется. Уходит внутрь, в место, куда нельзя последовать.

— Слушай, док, — начал Док. Он называл Алису «док», как называют коллегу, признавая равный статус. — То, как ты орудовала скальпелем в том медблоке… Я видел много рук. Полевых хирургов, реаниматологов, мясников, которые называют себя врачами. У тебя руки нейрохирурга. Чистые, точные, на три движения вперёд. Что спец такого класса забыл в этой дыре на контракте «Омега»?

Контракт «Омега» означал крайнюю степень корпоративной кабалы. Подписавший терял право расторжения на весь срок. Три года, пять, десять. Сколько пропишут, столько и сидишь. Добровольно такое подписывают два типа людей: отчаянные и беглые.

Алиса открыла глаза. Посмотрела на Дока.

— Я забыла здесь то же, что и ты, Семён. Своё прошлое. Закрой тему, — отрезала она.

Док поднял руки ладонями вверх. Примирительный жест крупного мужчины, который умеет чувствовать, когда лед под ногами слишком тонкий.

— Закрыл, — сказал он.

Он вернулся к ампулам. Алиса закрыла глаза.

Я сделал мысленную пометку. Алиса Скворцова, нейрохирург на контракте «Омега» в тыловом медблоке, где максимальная сложность операций — зашить порез и поменять сгоревший чип. Как балерину Большого театра посадить продавцом в ларёк с шаурмой. Не складывалось.

Впрочем, у каждого здесь что-то не складывалось. Включая меня.

«Мамонт» качнуло на выбоине, и из-под скамьи донёсся обиженный писк Шнурка. Где-то в кабине Фид выругался сквозь зубы. Часы в визоре показывали четвёртый час ночи по местному времени, хотя «ночь» и «день» в Красной Зоне отличались только степенью темноты.

За бортом что-то крупное прошлёпало по грязи, задев гулкий борт, и весь отсек замер на